КАРТА САЙТА
Sibnet.ru
Sibnet.ru

Sibnet.ru — это информационно-развлекательный интернет-проект, ориентированный на широкий круг Сибирского региона.
По данным Rambler Top100, Sibnet.ru является самым популярным порталом в Сибири.

Контакты:
АО "Ринет"
ОГРН 1025402475856
г. Новосибирск, ул. Якушева, д. 37, 3 этаж
отдел рекламы:
(383) 347-10-50, 347-06-78, 347-22-11, 347-03-97

Редакция: (383) 347-86-84

Техподдержка:
help.sibnet.ru
Авторизируйтесь,
чтобы продолжить
Некоторые функции доступны только зарегистрированным пользователям
Неправильный логин или пароль




  Непришеев

 личные данные


друзья:
Большая медведица
tasyam
elis

27.09.2007
 
Непришеев
15:25 Люблю Потоцкого
Запись открыта: всем
Вот и ссылочка попалась, более-менее точно и бережно передающая настроение книги:

<a href="http://foreign-prose.myriads.ru/Ïîòîöêèé,+ßí/3094/">http://foreign-prose.myriads.ru/%CF%EE%F2%EE%F6%EA%E8%E9%2C+%DF%ED/3094/

ИСТОРИЯ ДИЕГО ЭРВАСА, РАССКАЗАННАЯ ЕГО СЫНОМ ОСУЖДЕННЫМ ПИЛИГРИМОМ
  
Меня зовут Блас Эрвас. Мой отец -  Диего  Эрвас,  посланный  в  молодом
возрасте в  Саламанку  учиться  в  университете,  сразу  обратил  на  себя
внимание необычайным рвением к наукам. Вскоре  он  оставил  далеко  позади
своих однокашников, а через несколько лет одерживал верх в спорах со всеми
профессорами. Запершись в своей каморке с творениями лучших представителей
всех наук, он возымел сладкую надежду достичь такой же  славы,  чтобы  имя
его было сопричислено к именам знаменитейших ученых.
   К  этому  стремлению,  как  ты  видишь,  слишком  неумеренному,   Диего
присоединил еще другое. Он задумал издавать свои труды анонимно  и  только
после всеобщего признания  их  ценности  объявить  свое  имя  и  мгновенно
прославиться.  Увлеченный  этими  замыслами,  он  решил,   что   Саламанка
представляет собой не тот небосклон, на котором  великолепная  звезда  его
судьбы могла бы заблистать с соответствующей  яркостью,  и  устремил  свои
взгляды к столице. Там, без сомненья, люди, отмеченные гением, оцениваются
по достоинству,  вызывая  преклоненье  толпы,  доверье  министров  и  даже
покровительство короля.
   Диего считал  поэтому,  что  только  столица  способна  по  достоинству
оценить его замечательное дарование. Перед глазами нашего молодого ученого
были геометрия Картезиуса, анализ Гарриота, творения Ферма и Роберваля. Он
ясно видел, что эти великие гении, прокладывая дорогу  науке,  подвигались
вперед неуверенными шагами. Он собрал  вместе  все  их  великие  открытия,
сделал выводы, какие тогда никому  в  голову  не  приходили,  и  предложил
поправки  к  применявшимся  тогда  логарифмам.  Он   работал   над   своим
произведением  больше  года.  В  то  время  книги  по  геометрии  писались
исключительно по-латыни; но Эрвас, ради большей доступности, написал  свою
по-испански, а чтоб привлечь всеобщее внимание,  дал  ей  такое  заглавие:
"Раскрытие тайны анализа с сообщением о бесконечно малых всех степеней".
   Когда рукопись была окончена, мой отец вступил в свое совершеннолетие и
получил в связи с этим уведомление от своих опекунов:  они  сообщали  ему,
что имущество его, составлявшее первоначально  восемь  тысяч  пистолей,  в
силу целого ряда непредвиденных обстоятельств  сократилось  до  восьмисот,
которые после утверждения официального отчета опеки будут  ему  немедленно
вручены. Эрвас, подсчитав, что на печатание рукописи  и  дорогу  в  Мадрид
потребуется как раз восемьсот пистолей, поспешил  утвердить  отчет  опеки,
взял  деньги  и  отправил  рукопись  в  цензуру.  Цензоры   теологического
отделения стали было чинить ему препятствия,  так  как  анализ  бесконечно
малых величин, по их мнению, мог  привести  к  атомам  Эпикура  -  учению,
осужденному Церковью. Цензорам объяснили, что  речь  идет  об  отвлеченных
величинах, а не о материальных частицах, и они сняли свои возражения.
   Из цензуры сочинение перешло в печатню. Это был огромный том in  quarto
[в  четвертую  часть  листа  (лат.)],  для  которого  нужно  было   отлить
недостающие алгебраические знаки и даже приготовить  новые  литеры.  Таким
образом, выпуск тысячи экземпляров  обошелся  в  семьсот  пистолей.  Эрвас
потратил  их  тем  охотней,  что  рассчитывал  получить  три  пистоля   за
экземпляр, что давало ему две тысячи триста пистолей чистой прибыли.  Хоть
он и не гнался за прибылью, однако не без удовольствия думал о возможности
получить эту кругленькую сумму.
   Печатание длилось больше  полугода.  Эрвас  сам  держал  корректуру,  и
скучная работа эта стоила ему больших усилий, чем само писанье трактата.
   Наконец  самая  большая  телега,  какую  только  можно  было  найти   в
Саламанке, доставила ему на квартиру тяжелые тюки, на которых он основывал
свои надежды на славу в настоящем и бессмертие в будущем.
   На другой день Эрвас, опьяненный радостью и упоенный надеждой, навьючил
своим произведением восемь мулов, сам сел на девятого и двинулся по дороге
на Мадрид. Прибыв в столицу, он спешился перед лавкой книготорговца Морено
и сказал ему:
   - Сеньор Морено, на этих мулах девятьсот девяносто  девять  экземпляров
произведения, тысячный экземпляр которого я имею честь  преподнести  тебе.
Сто экземпляров ты можешь продать в свою пользу за триста  пистолей,  а  в
остальных дашь мне отчет. Я льщу себя надеждой, что издание  разойдется  в
несколько недель и я смогу выпустить второе,  которое  дополню  некоторыми
объяснениями, пришедшими мне в голову во время печатания.
   Морено как будто усомнился в возможности такой быстрой распродажи,  но,
увидев разрешение саламанкских цензоров, принял тюки к себе  в  магазин  и
выставил  несколько  экземпляров  для  обозрения  покупателей.   А   Эрвас
отправился в трактир и, не теряя  времени,  тотчас  занялся  объяснениями,
которыми хотел снабдить второе издание.
   По прошествии трех недель наш геометр  решил,  что  пора  наведаться  к
Морено за деньгами и этак с тысячу пистолей  принести  домой.  Пошел  и  с
невероятным огорчением узнал, что до  сих  пор  ни  одного  экземпляра  не
продано. Вскоре он получил еще более  чувствительный  удар:  вернувшись  к
себе в трактир, он застал там придворного альгвасила,  который  велел  ему
сесть в закрытую повозку и доставил его в Сеговийскую тюрьму.
   Может быть, покажется  странным,  что  с  геометром  поступили,  как  с
государственным преступником, но на это была особая  причина.  Экземпляры,
выставленные у Морена, вскоре попали в  руки  постоянных  посетителей  его
лавки. Один из  них,  прочитав  заглавие:  "Раскрытие  тайны  анализа",  -
сказал, что это, наверно, какой-нибудь пасквиль на правительство;  другой,
присмотревшись к заглавию внимательней, добавил с язвительной улыбкой, что
это, вне всякого сомнения, не что  иное,  как  сатира  на  дона  Педро  де
Аланьес, так как слово анализ - анаграмма фамилии  Аланьес,  а  дальнейшая
часть заглавия: "О бесконечно малых всех  степеней"  -  явно  относится  к
этому министру, который в самом деле физически бесконечно мал и бесконечно
толст, а духовно -  бесконечно  надменен  и  бесконечно  груб.  Эта  штука
говорит о том, что посетителям книжной лавки Морено  позволялось  говорить
что  угодно,  и  правительство  смотрело  сквозь  пальцы  на  этот  кружок
зубоскалов.
   Кто знает Мадрид,  тому  известно,  что  низшие  слои  этого  города  в
известном  смысле  не  отличаются  от  верхов:   их   интересуют   те   же
происшествия, они держатся тех же взглядов, и остроты, возникшие в большом
свете, передаются из уст в уста, кружа по всем улицам. То же произошло и с
шуточками завсегдатаев книжной лавки Морено. Вскоре все цирюльники,  а  за
ними и весь народ знали их на память.  С  тех  пор  министра  Аланьеса  не
называли иначе, как "Анализ бесконечно малых". Сановник этот уже привык  к
общему  нерасположению  и  не  обращал  на  него  никакого  внимания,  но,
удивленный  часто  повторяемым  прозвищем,  как-то  раз   спросил   своего
секретаря, что оно обозначает. В ответ он  услышал,  что  поводом  к  этой
шутке послужила одна книжка по математике, продающаяся у Морено.  Министр,
не входя в подробности, приказал первым делом  посадить  автора,  а  потом
конфисковать издание.
   Эрвас, не зная причины постигшей его кары, сидя в Сеговийской башне без
пера и чернил, не имея представления, когда его выпустят на свободу, решил
для  препровождения  времени  припомнить  все   свои   знания,   то   есть
восстановить в памяти все, что  знал  из  каждой  науки.  И  с  превеликим
удовлетворением  убедился,  что   действительно   охватывает   весь   круг
человеческих знаний и мог бы, как когда-то Пико делла Мирандола, с успехом
выступить в диспуте de omni scibili [обо всем, доступном познанию (лат.)].
   Распалившись жаждой прославить свое  имя  в  ученом  мире,  он  задумал
написать произведение в сто томов, которое охватывало бы  все,  что  тогда
знали люди. И выпустить его без имени. Публика, конечно, подумала бы,  что
это - творение какого-то ученого общества, и тогда Эрвас объявил  бы  свое
имя,  сразу  снискав  славу  и  репутацию  всестороннего  мудреца.   Нужно
признать, что силы  ума  его  действительно  отвечали  этому  грандиозному
предприятию. Он сам прекрасно понимал это и всей  душой  отдался  замыслу,
угождавшему двум душевным страстям его - любви к наукам и честолюбию.
   Так для Эрваса незаметно пролетело шесть недель; а потом его  вызвал  к
себе начальник тюрьмы. Там он увидел первого секретаря министра  финансов.
Этот человек склонился перед ним с некоторой почтительностью и промолвил:
   - Дон Диего, ты хотел появиться в свете, не  имея  покровителя,  и  это
было очень неразумно. Когда против  тебя  выдвинули  обвинение,  никто  не
встал на твою защиту. Тебя обвинили в  том,  что  твой  анализ  бесконечно
малых  -  выпад  против  министра  финансов.  Дон  Педро  де   Аланьес   в
справедливом гневе приказал сжечь  весь  тираж  твоего  произведения;  но,
удовлетворившись этим, соизволил простить тебя  и  предлагает  тебе  место
контадора  в  своей  канцелярии.  Тебе  будет  доверена  проверка  счетов,
запутанность которых иногда ставит  нас  в  тупик.  Выходи  из  тюрьмы,  в
которую ты никогда больше не вернешься.
   Сперва Эрвас впал в  уныние,  узнав,  что  девятьсот  девяносто  девять
экземпляров его труда, стоивших ему стольких усилий,  сожжено,  но,  решив
строить свою славу на новой основе, скоро утешился  и  занял  предлагаемое
ему место. Там ему подали реестры аннат, табели учета с указанием скидок и
тому подобные материалы, требующие расчета,  который  он  и  произвел  без
малейшего  труда,  внушив  уважение  своим  начальникам.   Ему   выплатили
жалованье за три месяца вперед и дали квартиру в одном из казенных домов.ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ ДИЕГО ЭРВАСА,
   РАССКАЗАННОЙ ЕГО СЫНОМ ОСУЖДЕННЫМ ПИЛИГРИМОМ   Итак, Эрвасу вернули свободу и дали средства к существованию. Работа  в
канцелярии отнимала у него всего несколько часов по утрам, а  в  остальное
время он мог свободно отдаваться осуществлению  своего  великого  замысла,
напрягая все силы  своего  гения  и  наслаждаясь  своими  познаниями.  Наш
честолюбивый полиграф решил посвятить каждой науке один том in  octavo  [в
одну восьмую  листа  (лат.)].  Учитывая,  что  отличительной  особенностью
человека является язык, он отвел  первый  том  общей  грамматике.  Там  он
изложил бесконечно разнообразные способы,  при  помощи  которых  в  разных
языках выражаются отдельные части речи  и  придаются  разнообразные  формы
элементам мысли.
   Далее,  переходя  от  внутренних  процессов  человеческого  мышления  к
понятиям,  возникающим  под  воздействием  окружающих   предметов,   Эрвас
посвятил второй том общему естествознанию, третий - зоологии, или науке  о
животных, четвертый - орнитологии, или науке о птицах, пятый - ихтиологии,
или науке о рыбах, шестой - энтомологии, или науке о насекомых, седьмой  -
сколекологии, или науке о  червях,  восьмой  -  конхологии,  или  науке  о
раковинах, девятый - ботанике, десятый - геологии, или науке об устройстве
земли, одиннадцатый  -  литологии,  или  науке  о  камнях,  двенадцатый  -
ориктологии,  или  науке  об  окаменелостях,  тринадцатый  -  металлургии,
искусству добычи и переработки минералов, четырнадцатый - докимастике,  то
есть искусству испытания тех же минералов.
   Далее Эрвас занялся человеком: пятнадцатый  том  отвел  физиологии,  то
есть науке о человеческом теле, шестнадцатый  -  анатомии,  семнадцатый  -
миологии,  то  есть  науке   о   мышцах,   восемнадцатый   -   остеологии,
девятнадцатый - неврологии,  двадцатый  -  флебологии,  то  есть  науке  о
системе вен.
   Двадцать первый том был посвящен  общей  медицине,  двадцать  второй  -
нозологии, или науке о болезнях, двадцать  третий  -  этиологии,  то  есть
науке об  их  причинах,  двадцать  четвертый  -  патологии,  или  науке  о
вызываемых ими страданиях,  двадцать  пятый  -  семиотике,  или  учению  о
симптомах, двадцать шестой - клинике, то есть науке об уходе  за  лежачими
больными, двадцать седьмой - терапевтике, или науке  об  исцелении  (самый
трудный из всех), двадцать восьмой -  диететике,  или  учению  о  способах
питания,  двадцать  девятый  -  гигиене,  то  есть  искусству   сохранения
здоровья, тридцатый - хирургии, тридцать первый -  фармакологии,  тридцать
второй - ветеринарии.
   Далее  следовали  тома:  тридцать  третий,  содержащий  общую   физику,
тридцать  четвертый  -   физику   частную,   тридцать   пятый   -   физику
экспериментальную, тридцать шестой - метеорологию  и  тридцать  седьмой  -
химию, а затем шли лженауки, исходившие из последней: тридцать восьмой том
- алхимия и тридцать девятый - герметическая философия.
   За науками о природе следовали другие,  относящиеся  к  войне,  которая
считается свойственной природе человека; сороковой  том  заключал  в  себе
стратегию, или искусство вести войну, сорок первый  -  кастраметацию,  или
искусство разбивать лагеря, сорок второй - науки  о  фортификациях,  сорок
третий - подземную войну, или науку о минах и подкопах, сорок четвертый  -
пиротехнику, то есть науку об артиллерии, сорок пятый  -  баллистику,  или
искусство метания  тяжелых  тел.  Правда,  артиллерия  в  последнее  время
упразднила эту отрасль, но Эрвас, можно сказать,  воскресил  ее  благодаря
своим ученым исследованиям в области машин, применявшихся в древности.
   Перейдя затем к искусствам, процветающим в мирное время, Эрвас посвятил
сорок шестой том архитектуре, сорок седьмой  строительству  портов,  сорок
восьмой кораблестроению и сорок девятый мореплаванию.
   Затем, вернувшись к человеку как к единице, принадлежащей обществу,  он
поместил  в  пятидесятом  томе  законодательство,  а  в  пятьдесят  первом
гражданское право, в пятьдесят втором уголовное право, в пятьдесят третьем
государственное право, в пятьдесят четвертом историю,  в  пятьдесят  пятом
мифологию,  в   пятьдесят   шестом   хронологию,   в   пятьдесят   седьмом
жизнеописания, в пятьдесят восьмом археологию, или науку о  древностях,  в
пятьдесят девятом нумизматику, в  шестидесятом  геральдику,  в  шестьдесят
первом  дипломатику,  или  науку  о   жалованных   грамотах,   уставах   и
свидетельствах, в шестьдесят втором дипломатию, или науку  об  отправлении
посольств  и   устройстве   политических   дел,   в   шестьдесят   третьем
идиоматологию, то  есть  общее  языковедение,  и  в  шестьдесят  четвертом
библиографию, или науку о рукописях, о книгах и прочих изданиях.
   Затем, возвращаясь к отвлеченным понятиям, он посвятил шестьдесят пятый
том логике, шестьдесят шестой  риторике,  шестьдесят  седьмой  этике,  или
науке о нравственности,  шестьдесят  восьмой  эстетике,  то  есть  анализу
восприятий, получаемых нами с помощью чувств.
   Том шестьдесят девятый содержал теософию,  или  исследование  мудрости,
открываемой религией, семидесятый - общую  теологию,  семьдесят  первый  -
догматику, семьдесят второй - топику  полемики,  или  знание  общих  основ
ведения  дискуссии,  семьдесят  третий  -  аскетику,   поучающую   приемам
благочестивого умерщвления плоти, семьдесят четвертый  -  экзегетику,  или
изложение книг Священного писания, семьдесят пятый - герменевтику, или  их
толкование, семьдесят шестой - схоластику, представляющую собой  искусство
вести доказательства вне всякой связи со здравым  рассудком,  и  семьдесят
седьмой - теологию мистики, или пантеизм спиритуализма.
   От теологии Эрвас,  быть  может,  слишком  смело  перешел  в  семьдесят
восьмом томе к онейромантии, то есть искусству толкования снов.  Том  этот
принадлежал к числу  самых  интересных.  Эрвас  показывает  в  нем,  каким
образом обманчивые и пустые иллюзии в продолжение  целых  веков  управляли
миром. Из истории мы знаем, что сон  о  тощих  и  тучных  коровах  изменил
внутреннее устройство Египта, где земельная  собственность  с  тех  пор  в
руках монарха. А через  пятьсот  лет  после  этого  мы  видим  Агамемнона,
рассказывающего свои сны собранию греков. И, наконец,  через  шесть  веков
после падения Трои толкование снов стало привилегией вавилонских халдеев и
дельфийского оракула.
   Семьдесят девятый том содержал орнитомантию, или искусство предсказания
по полету птиц, практиковавшееся  главным  образом  италийскими  авгурами.
Сведения об их обрядах оставил нам Сенека.
   Восьмидесятый том, самый ученый из всех, содержал первые начала  магии,
от эпохи Зороастра и Остана. В нем излагалась история  той  жалкой  науки,
которая, к стыду нашего  века,  опозорила  его  начало  и  еще  не  вполне
отвергнута им до сих пор.
   Том восемьдесят первый был посвящен каббале и разным видам  колдовства,
как-то:  рабдомантии,  или  гаданью  по  прутьям,  хиромантии,  геомантии,
гидромантии и т.п.
   От всех этих заблуждений Эрвас  сразу  переходил  к  самым  неоспоримым
истинам: том восемьдесят второй был отведен геометрии, восемьдесят  третий
-  арифметике,  восемьдесят  четвертый  -  алгебре,  восемьдесят  пятый  -
тригонометрии, восемьдесят шестой  -  стереотомии,  или  науке  о  твердых
телах, применительно к распилке камней, восемьдесят седьмой  -  географии,
восемьдесят восьмой - астрономии, вместе с ложным  побегом  ее,  известным
под названием астрологии.
   В восемьдесят девятом он поместил механику, в  девяностом  -  динамику,
или науку о действующих силах, в девяносто первом - статику, то есть науку
о силах, пребывающих в равновесии, в  девяносто  втором  -  гидравлику,  в
девяносто третьем - гидростатику, в девяносто четвертом - гидродинамику, в
девяносто пятом - оптику и науку  о  перспективе,  в  девяносто  шестом  -
диоптрику, в  девяносто  седьмом  -  катоптрику,  в  девяносто  восьмом  -
аналитическую  геометрию,  в  девяносто  девятом  -  начальные  понятия  о
дифференциальном  исчислении,  и,  наконец,  сотый  том  содержал  анализ,
который, по мнению Эрваса, является наукой наук и  тем  крайним  пределом,
какого  в  состоянии  достичь  человеческий  разум  [в  1780  году  бывший
испанский иезуит по имени Эрвас издал в Риме двадцать томов  ин-кварто,  с
подробными трактатами по разным наукам;  он  был  из  рода  нашего  Эрваса
(прим.авт.)].
   Кое-кому может показаться,  что  глубокие  знания  ста  различных  наук
превосходят  умственные  силы  одного  человека.  Однако  не  может   быть
сомнения, что Эрвас о каждой из этих наук написал целый том,  начинавшийся
историей  данной  науки  и  кончавшийся  полными  подлинной  прозорливости
рассуждениями о том, как обогатить и, если так можно выразиться, расширить
границы человеческого знания во всех направлениях.
   Эрвас мог сделать все это благодаря  уменью  экономить  время  и  очень
расчетливо им пользоваться. Он  вставал  с  рассветом  и  приготовлялся  к
работе в канцелярии, заранее обдумывая дела, которыми предстоит  заняться.
Он входил в министерство на полчаса раньше других и ждал назначенного часа
с пером в руке и головой, свободной от всех мыслей, относящихся к великому
произведению. А когда били часы, он начинал свои подсчеты и проделывал это
с непостижимой скоростью.
   Потом спешил в книжную лавку Морено, доверие которого сумел  завоевать,
брал нужные книги и шел к  себе.  Через  некоторое  время  выходил,  чтобы
чем-нибудь подкрепиться, к часу возвращался  домой  и  работал  до  восьми
вечера. После работы играл в пелоту с соседскими ребятами,  выпивал  чашку
шоколада и шел спать. Воскресенье проводил вне  домашних  стен,  обдумывая
работу будущей недели.
   Таким способом Эрвас мог употребить около трех тысяч часов  в  году  на
совершение своего всеобъемлющего творения, что за пятнадцать лет составило
в общем сорок пять тысяч часов. Никто в Мадриде  не  догадывался  об  этом
необычайном труде, так как Эрвас ни с кем не был на короткой ноге и  ни  с
кем о нем не говорил, желая внезапно  удивить  мир,  обнаружив  перед  ним
неизмеримый объем знаний. Он окончил свой труд, как раз когда  ему  самому
стукнуло тридцать девять лет, и радовался, что в  начале  сорокового  года
жизни будет стоять на пороге великой славы.
   При всем том сердце его было полно особого  рода  печалью.  Вошедший  в
привычку многолетний труд, окрыляемый надеждой, был для него  самым  милым
обществом,  наполняющим  все  мгновения  жизни.  Теперь  он  это  общество
потерял,  и  скука,  дотоле  ему  незнакомая,  начала  его  донимать.  Это
совершенно новое для Эрваса состояние нарушило весь его образ жизни.
   Он  перестал  искать  уединения,  и  с  тех  пор  его  видели  во  всех
общественных местах. Он производил такое впечатление, будто  готов  был  с
каждым заговорить, но, никого  не  зная  и  не  имея  привычки  к  беседе,
отходил, не вымолвив ни слова. Но  он  утешался  мыслью,  что  скоро  весь
Мадрид узнает его, будет искать знакомства с ним и об нем одном говорить.
   Мучимый потребностью развлечься, Эрвас решил навестить свой родной край
- никому не ведомый городок, который надеялся прославить. Целые пятнадцать
лет он позволял себе одно только развлечение: играть в пелоту с соседскими
ребятами; теперь его радовала мысль о том, что он  сможет  отдаться  этому
развлечению там, где прошли его детские годы.
   Но перед отъездом он хотел  еще  понежить  взгляд  зрелищем  ста  своих
томов, уставленных по порядку на большом  столе.  Рукопись  была  того  же
самого формата, в каком должна была выйти из печати, так что он  отдал  ее
переплетчику с указанием вытиснуть на корешке каждой книги название наук и
порядковый  номер  -  от  первого  на  "Общей  грамматике"  до  сотого  на
"Анализе". Через три недели переплетчик  принес  книги,  а  стол  был  уже
заранее приготовлен. Эрвас выстроил  на  нем  великолепный  ряд  томов,  а
оставшимися черновиками и копиями с  удовольствием  растопил  печь.  Потом
запер дверь на двойной засов, запечатал ее собственной печатью и  уехал  в
Астурию.
   Действительно,  вид  родных  мест  наполнил   душу   Эрваса   ожидаемым
наслаждением; тысячи сладких и невинных воспоминаний  заставили  его  лить
слезы радости, источник которых должен был,  казалось,  пересохнуть  после
двадцати лет утомительного сухого труда.
   Полиграф наш охотно провел бы остаток жизни в родном  городке,  но  сто
томов его творенья требовали его возвращения в Мадрид. И вот он  пускается
в обратный путь, приезжает к  себе,  видит,  что  печать  на  двери  цела,
открывает дверь... и видит, что все сто  томов  его  разорваны  в  клочья,
вырваны из переплетов, листы перемешаны и разбросаны  по  полу.  От  этого
страшного зрелища у него в глазах  потемнело;  он  упал  посреди  обломков
своего труда и лишился сознания.
   Увы, причина бедствия заключалась в следующем. До своего отъезда  Эрвас
никогда ничего не ел  дома,  -  поэтому  крысам,  которыми  кишат  дома  в
Мадриде, незачем было наведываться к нему, так как они нашли бы там, самое
большее, несколько использованных перьев. Но другое дело, когда в  комнату
принесли сто томов, пахнущих свежим клеем, а хозяин в тот же день  покинул
помещение.  Крысы,  подстрекаемые  запахом   клея,   поощряемые   тишиной,
собравшись целой стаей, переворошили, изгрызли и разорвали книги...
   Придя в себя Эрвас увидел, как одно из этих чудовищ потащило к  себе  в
нору последние страницы его "Анализа". Хотя Эрвас никогда до  тех  пор  не
выходил из себя, тут он не выдержал и в бешенстве  кинулся  на  похитителя
его трансцендентальной геометрии, но, ударившись головой  о  стену,  снова
упал без чувств.
   Вторично придя в  сознание,  об  собрал  раскиданные  по  всей  комнате
обрывки, бросил их  в  сундук,  сел  на  него  и  предался  самым  мрачным
размышлениям. Вскоре его пробрала сильная дрожь, и бедный  ученый  заболел
разлитием желчи в сочетании с сонною болезнью и лихорадкой.  Его  поручили
заботам лекарей.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ ДИЕГО ЭРВАСА,
   РАССКАЗАННОЙ ЕГО СЫНОМ ОСУЖДЕННЫМ ПИЛИГРИМОМ   Лишившись славы по вине крыс, покинутый лекарями, Эрвас нашел,  однако,
заботливую сиделку в лице ухаживающей за ним во время болезни женщины. Она
не жалела сил, и скоро  благотворный  кризис  спас  ему  жизнь.  Это  была
тридцатилетняя девица по имени Марика, пришедшая ухаживать за  больным  из
жалости, вознаграждая ту приветливость, с какой тот беседовал по вечерам с
ее отцом, соседским  сапожником.  Выздоровев,  Эрвас  почувствовал  к  ней
глубокую благодарность.
   - Марика, - сказал он ей, - ты спасла мне жизнь и теперь услаждаешь мое
выздоровление. Скажи, что я могу для тебя сделать?
   - Ты мог бы, сеньор, сделать меня счастливой, - ответила она, - но я не
смею сказать, каким образом.
   - Говори, - возразил Эрвас, - и будь уверена, что я сделаю все от  меня
зависящее.
   - А если, - промолвила Марика, - я попрошу, чтоб ты на мне женился?
   - С величайшей охотой, от всего сердца, - ответил Эрвас.  -  Ты  будешь
меня кормить, когда я здоров, будешь за мной ходить  во  время  болезни  и
защищать от крыс мое имущество, когда я в отъезде. Да, Марика, я женюсь на
тебе, как только ты захочешь, и чем скорей, тем лучше!
   Еще  слабый,  Эрвас  открыл  сундук  с  остатками  энциклопедии.  Хотел
заняться подборкой обрывков, но только ослабел еще больше. А когда в конце
концов совсем выздоровел, то сейчас же отправился к  министру  финансов  и
сказал ему, что проработал  у  него  пятнадцать  лет,  воспитал  учеников,
которые сумеют его заменить,  и  попросил  освободить  его  от  должности,
назначив ему пожизненную пенсию в размере половины  жалованья.  В  Испании
такого рода милости нетрудно добиться, Эрвас получил, что хотел, и женился
на Марике.
   Тут наш ученый переменил образ  жизни.  Он  снял  квартиру  на  окраине
города и решил не выходить из дома, пока не восстановит  заново  свои  сто
томов. Крысы изгрызли бумагу, прикрепленную к корешкам  книг,  и  оставили
только сильно попорченную половину листов; но этого было достаточно, чтобы
Эрвас  сумел  припомнить  остальное.  И  он  занялся  воссозданием  своего
произведения. Одновременно он создал  еще  одно,  в  другом  роде.  Марика
произвела на свет меня, Осужденного Пилигрима. Увы,  день  моего  рождения
был, наверно, отпразднован в преисподней:  вечный  огонь  этого  страшного
обиталища разгорался еще ярче, и дьяволы удвоили мученья осужденных, чтобы
еще лучше потешиться их воем.
   Сказав это, Пилигрим впал  в  глубокое  отчаянье,  залился  слезами  и,
обращаясь к Корнадесу, сказал:
   - Я сейчас не в состоянии продолжить. Приходи  сюда  завтра  в  это  же
время. Но не вздумай не прийти: дело идет о твоем спасении или гибели.
   Корнадес вернулся домой, полный ужаса; ночью покойный Пенья Флор  опять
разбудил его и стал пересчитывать у него над ухом дублоны. На другой  день
Корнадес, придя в сад отцов целестинцев, уже нашел там Пилигрима,  который
продолжил так.
   - Через несколько часов после моего появления на свет моя мать  умерла.
Эрвас знал дружбу и любовь только по описанию этих двух чувств, которое он
поместил в шестьдесят седьмом томе своего  произведения.  Однако,  потеряв
жену, он понял, что он тоже был создан для дружбы и любви. В  самом  деле,
на этот раз горе его  было  еще  сильней,  чем  когда  крысы  сожрали  его
стотомное творение. Маленький домик Эрваса сотрясался от крика, которым  я
наполнил его. Нельзя было больше оставлять меня  там.  Дед  мой,  сапожник
Мараньон, взял меня к себе, счастливый тем, что в доме у него будет  расти
внук  -  сын  контадора  и  дворянина.  Дед  мой,  почтенный  ремесленник,
порядочно зарабатывал. Он послал  меня  в  школу,  когда  мне  исполнилось
шестнадцать лет, сделал мне  красивый  костюм  и  позволил  расхаживать  в
блаженном  безделье  по  улицам  Мадрида.  Он   считал,   что   достаточно
вознагражден за свой труд, раз может говорить: "Mio  nieto,  el  hijo  del
contador" - "Мой внук, сын контадора". Но позволь мне  вернуться  к  моему
отцу и его хорошо известной печальной участи, чтоб это послужило  примером
и наукой всем безбожникам.
   Восемь  лет  устранял  Диего  Эрвас  ущерб,  причиненный  ему  крысами.
Произведение было уже почти кончено, когда  он  из  попавших  ему  в  руки
заграничных газет узнал что за последние годы науки  сделали  большой  шаг
вперед. Эрвас вздохнул по поводу необходимости еще продолжить работу,  но,
не желая, чтобы в его произведении имелись пробелы, сделал в каждой  книге
дополнения, посвященные новым открытиям. На это у него ушло  четыре  года;
таким образом он провел двенадцать лет, почти не выходя из  дому  и  вечно
корпя над своим творением.
   Сидячий образ жизни подорвал его здоровье.  У  него  появились  боли  в
бедрах, боль в крестце, его донимали камни в мочевом пузыре и все признаки
подагры. Зато стотомная энциклопедия была закончена. Эрвас позвал  к  себе
книготорговца Морено, сына  того  самого,  который  когда-то  выставил  на
продажу его несчастный "Анализ", и сказал ему:
   - Сеньор Морено, перед тобой - сто томов,  в  которых  содержится  весь
круг человеческих знаний. Энциклопедия эта прославит твое  заведение  и  -
даже могу сказать - всю Испанию. Мне не надо никакой  платы  за  рукопись,
будь только добр отпечатать ее, чтобы достопамятный  труд  мой  не  пропал
втуне.
   Морено перебрал все  тома,  внимательно  рассмотрел  их  по  очереди  и
промолвил:
   - Я охотно  возьму  на  себя  печатание  этого  произведения,  но  тебе
придется, дон Диего, сократить его до двадцати пяти томов.
   - Тогда разговор окончен, - возразил Эрвас с величайшим возмущеньем,  -
оставь  меня,  ступай  в  свою  лавчонку  и  печатай  дрянные   романы   и
псевдоученую дребедень, которая  позорит  Испанию.  Оставь  меня  с  моими
камнями в мочевом пузыре и  моим  гением,  узнав  о  котором  человечество
окружило бы меня почетом и уважением. Но я уже больше ничего не требую  от
людей, а тем более от книготорговцев. Разговор окончен!
   Морено ушел, а Эрвас сделался жертвой самой  черной  меланхолии.  Перед
глазами его все время  стояли  сто  томов,  плоды  его  гения,  зачатые  в
восторге, рожденные на свет с болью, хоть и не без удовольствия, и  теперь
осужденные утонуть в волнах забвения.
   Он видел, что погубил свою жизнь и разрушил благополучие свое теперь  и
в будущем. Тут ум его, приученный  проникать  в  тайны  природы,  на  беду
обратился к исследованию глубин человеческих несчастий, и  Эрвас,  измеряя
эти глубины, стал всюду обнаруживать зло, ничего нигде не видя, кроме зла,
и наконец в душе воскликнул: "Творец зла, кто же ты?"
   Эрвас сам испугался этой мысли и стал раздумывать, должно ли было  быть
создано  зло,  для  того  чтобы  существовать.  Затем   он   приступил   к
всестороннему и глубокому решению этой  проблемы.  Он  обратился  к  силам
природы и приписал материи энергию, которая, по его мнению, объясняла  все
без необходимости признавать Творца.
   Что  касается  человека  и  животных,  он  признал  началом  их   бытия
жизнетворную кислоту, которая,  вызывая  ферментацию  материи,  непрерывно
придает ей формы, почти так  же,  как  кислоты  кристаллизуют  щелочные  и
землистые основания в подобные себе многогранники. Он считал образуемую на
сыром дереве губчатую




комментариев пока что нет!
Редакция: (383) 347-86-84

Техподдержка:
help.sibnet.ru
Размещение рекламы:
тел: (383) 347-06-78, 347-10-50

Правила использования материалов
Наши вакансии

О проекте
Пользовательское соглашение
Политика конфиденциальности